Простая женская история.
Евгения ГРУДЗИНСКАЯ: “Я ничего не забыла, что было в детстве. Как сейчас все вижу своими глазами”.

Через судьбу каждого из запорожцев проглядывает история города.
Довоенные и военные годы,
описанные очевидцами,
лучше всякого учебника истории расскажут,
как жил город и как выглядели привычные
нашему глазу улицы и дома.
Нет страшнее беды, чем война,
но и она вспоминается без страха и слез,
если на это время пришлись детство и юность…

Евгения Александровна Грудзинская в будущем году отметит юбилей – 85 лет. Большую часть трудовой жизни – 47 лет – она посвятила детям, работала учительницей начальных классов. Вырастила дочь, двоих внуков, дождалась правнуков.

Мы жили на 13А поселке. Приехали в наш город [тогда Большое Запорожье] в 1929 году, когда строились заводы и Днепрогэс. Мой папа работал мастером на «Коксохиме» и «Запорожстали». Помню, утром гудели заводские гудки, чтобы рабочие не опаздывали на работу [часы были не у всех].
Нам дали хорошую квартиру в бараке: три комнаты и кухню, кладовки для дров и угля. Бараки были добротные, фундаменты высокие. Мама не работала: большая семья, пятеро детей. В 1932-1933 годах голодали, но не опухали, не рылись в отходах и не ели картофельные очистки.
Бараки были расположены прямоугольником. В середине бараков летом строили печку на три конфорки. Соседи по очереди утром растапливали огонь и держали до вечера, готовили еду. Мы, дети, играли: устраивали комнатки в сараях, играли в жмурки, «испорченный телефон», запускали змея из бумаги. Летом мы набирали воды со льдом в чайники и ходили на маленький базарчик продавать по копейке за стакан. В выходные наши родители отдыхали, играли в шашки. Возле колонки обливались водой из ведер. А мы, дети, бегали вокруг родителей и смеялись. Зимой там замерзала вода, мы катались на коньках.
Электроэнергия была, лампочки горели во всех комнатах. Но топили углем и дровами. Если не хватало угля, мы, дети, ходили к железнодорожным путям, лазили по вагонам и в ведра набирали кокс. Никто нас не гонял.
Помню, летом по поселку ездил мужичок на лошади с бричкой и собирал всякие тряпки, а мы за это получали свистки, шарики и другие игрушки.
Не было никаких улиц, только “барак такой-то, квартира такая-то”.
Чуть дальше наших бараков был поселок Грабарский. Там жили рабочие, которые возили песок, цемент, кирпич для заводов и Днепрогэса. Мы туда ходили смотреть на лошадей.
Я ходила в танцевальный кружок, училась играть на фортепиано. Все это было бесплатно. В школу пошла в 1932 году. На праздники подарки давали в газетных кульках – бесплатно. Нас с сестрой Надей наградили ботинками и сатиновыми голубыми костюмчиками-матросками – мы учились хорошо. Мой старший брат Коля в десятом классе сам собрал радиоприемник, а потом выставлял его на окне: соседи слушали новости, музыку. Сделал паровозик и вагоны, поставил на рельсы, и этот поезд ездил при помощи электричества. Приходили дети и смотрели. В 1933-м у нас в семье случилось горе: моя старшая сестра Аня заболела дизентерией, врачи не смогли ее спасти. Ей было десять лет, мне восемь. Коля погиб в 1941 году.
Эвакуация и оккупация
Когда началась война, мы уехали из Запорожья. Папа – коммунист, мы – комсомолки, брат в Советской Армии – остаться мы не могли. Ехали на Северный Кавказ в товарных вагонах на соломе, и привезли нас в село Кугульта, Шпаковского района, в колхоз имени Чапаева. Это был конец августа 41-го. Мы работали: собирали скошенную траву, веяли зерно. Однажды я работала целый день и плакала. Нечего было кушать, даже хлеба в доме не было – и целый день надо было работать. Мне было 16 лет. Но жили мы неплохо: даже на танцы ходили. Шли по поселку и пели: “Хасбулат удалой, бедна сакля твоя...” – такая была песня тогда модная.
Позже, когда начали наступать фашисты, нас вместе с другими приехавшими отправили пешком в Среднюю Азию. Мы гнали овец, коров, лошадей. Ехали комбайны, трактора... Большая масса людей двигалась сплошным потоком.
...Помню, как нас догнали немцы: речка, на той стороне – солдаты наши на небольших тачанках уезжают. А мы собираемся на этой стороне. И слышим – шум, мотоциклетки едут, одноместные мотоциклы. А потом – Halt, halt, halt! – окружили нас. Не страшно было умирать. Я тогда понимала, как солдаты шли врукопашную, ничего не боясь... Все было нипочем. Нас окружили, спрашивают, кто говорит по-немецки. Среди нас были люди из немецкой колонии из Нововасильевского района Запорожской области, тогда эти села называлось Александеркрон, Клифельд, Литфельд и Фриденсру. А сейчас это Токмакский район, село Грушевка.
Нас направили с ними в немецкую колонию. Когда мы прибыли, каратели уже прошли, уже тишина была. Управляющим был Нейман с Верхней Хортицы – наш, русский немец, предки его приехали еще при Екатерине. Мама шила его дочке Лизе, но боялась даже заикаться о деньгах. Немцы всем руководили, а мы работали на полях. Молодые были, марлей закрывали лицо и нос, чтобы не загореть.
Но однажды пришел Нейман со своими помощниками, и стал спрашивать, есть ли среди нас евреи. И дед, который вместе с нами приехал и руководил, не мог не назвать Леночку Брагину, на год младше меня. Ее и ее маму вызвали в район, велели сдать драгоценности. Мы все поняли. И она, уезжая, сказала: “Федосья Ивановна, возьмите туфельки для Жени, платьице... Я чувствую, что нам ничего не нужно”. Отдала вещи и машинку швейную. Говорили, что их расстреляли в Нововасильевке. А потом мы переписывались с ее старшим братом Всеволодом, он воевал. [В Запорожье после войны он нас нашел. Я все рассказала и машинку отдала.]
...Однажды мы почувствовали, что немцы собираются, режут свиней, но никто ничего не говорил. Это был 43-й год. А еще немцы гнали с собой народ. Поэтому нас с девочкой моего возраста мама на горище спрятала, там, где немцы мясо и сало коптили, а сама нагрузила бричку вещами и в огороде держала. Было страшно. Заскакивает фашист, разъяренный, пьяный, держит в руках курицу за крылья и кричит: Vorverz! – Вперед... Мама говорит: “Сейчас-сейчас, идем”. Он убежал, а мама увидела, что горит хата, где мы спрятались. Ей удалось спустить нас по одной в огороды. На первом этаже горело зерно, что дали нам за работу. Мы лежим в поле. Слышим русскую речь и видим – красноармейцы. Мама закричала: “Ой, сыночки наши, сыночки!” А он показывает ей, мол, ложись! Падай! Началась перестрелка. Мне попал небольшой осколок в колено.
Госпиталь и школа
Когда наши приехали, сразу спрашивают: кто эвакуирован был? Меня и Валю Разумную, ровесницу мою с Донбасса, сразу вызвали в штаб и предложили: “Вы комсомолки? Будете помогать нам, мы СМЕРШ [«смерть шпионам»]?” – “Да”. Местных не трогали, а за теми, кто удирал от немцев, – при- сматривали. Мне дали задание следить за одной учительницей. Она русская, но у нее муж немец. “Вот Маня, вы за ней следите!” – “А как?” – “Что она будет говорить, куда будет ходить, что она делает?” А Вале поручили других. И я – уже в НКВД. Слежу за учительницей. А в то время появился новый гимн, не тот, который был до войны. Ну, учительница и говорит: “Гимн не- плохой, но мне не нравится”. Вот и все, что она такого сказала. А мужа ее в Сибирь отправили. Считалось, что немцы изменяли Советской власти.
В это время в школе, на соломе, раненые лежали. Мы помогали медсестрам, санитаркам – воду, еду носили, перевязывали раненых. Позже подъезжали машины, раненых забирали. Передовая продвигалась дальше.
Открылась школа. Брали тех, кто грамотные, на работу. Я до войны закончила девять классов, меня взяли пионервожатой. Вале дали второй класс, а ее старшая сестра Вера Разумная русский язык преподавала.
И вот я уже приехала в Запорожье. Учителей не хватало, нас отправили на Верхнюю Хортицу на четырехмесячные курсы. Ходили пешком через Днепрогэс. Мама даст пять рублей на неделю, и на эти деньги мы жили, снимали комнату с Валей. Я получила работу в школе – на 10-м поселке, дали мне второй класс. И ходила пешком, зимой, в парусиновых туфельках, которые бесплатно давали. Они были синие, а я их красила в черный цвет. У меня даже шляпа была – привезла подруга, которую угоняли в Германию.
Мою подругу звали Тамара Пироженко. Осталась в оккупации в городе ее мать с двумя детьми и тяжелобольной отец. До войны он работал литейщиком. Так они придумали заработок: вырыли погреб, собирали алюминиевую проволоку, всякий лом – и лили казаны на продажу. Это мне Тамара потом рассказывала.
Потом я перешла ближе, на 13-й поселок, позже, вместе с сестрой Надей, – в 39-ю школу [она тоже училась на курсах]. В 1948-м я заочно окончила техникум.
Тогда я уже переписывалась с будущим мужем [два раза его видела всего], вышла замуж и уехала в Сумы, а через год вернулась обратно с ребенком, и все мы жили в сарае, ведь наш барак сгорел во время войны. А потом инспектор районо предложил нам: “Дівчата, я бачу, що ви такі цікаві, давайте я вас устрою в театр работать... А вы потом будете учиться”. Я не рискнула. А Валя – как она пела! – рискнула. Уехала во Львов с мамой, работала в театре им.Заньковецкой. У меня есть фото: Валя Разумная с Ивасиком-Телесиком... Она ко мне часто приезжала, после всего пережитого мы с ней были как родные.
Мои родители
Мама была с 1900 года, папа – с 1895-го. Широкорад была наша фамилия. Мама всех детей своих очень любила, учила добру. Мы с сестрой Людой ловили стрекоз, рассматривали их голубые крылышки, лапки, а мама требовала, чтобы мы их отпустили, потому что “божье создание”. Папа – трудоголик, и добрый, никогда на нас голос не повысил. Я сейчас переживаю, что когда он строился – мы ничем помочь ему не могли, он все сам делал. И пожил недолго. В армии был ранен, его лечили, потом у него приключилась водянка. А он ведь пошел воевать в 46 лет. Его раненого, медсестра привезла в немецкую колонию, где мы жили. К нам несколько раз врачи приезжали из Мелитополя, лечили его, но вылечила его мама «заячьими ушками». Мы переехали в Запорожье после войны, и он работал еще и строил дом...
А комнату в квартире на улице Правды нам с мужем дали в 1952 году.
Записала
Инесса АТАМАНЧУК,
реставрация фото из архива Евгении Грудзинской –
Сергей КРЫЖАНОВСКИЙ

“Но баранку не бросал шофер”

Памятник воинам-автомобилистам, ставший визитной карточкой Запорожья, украшает южные ворота города
вот уже более 30-ти лет.Недавно, к 70-летию области, его отремонтировали и теперь
всякий проезжающий к южным морям или обратно может увидеть его главную деталь – трехтонку ЗиС-5В
в своем первозданном виде. О том, как создавался памятник, рассказал редакции автор
эскизного проекта ветеран милиции Николай Богдан.

 

Вначале был указ
В начале 1976 года вышел указ Совета Министров СССР об учреждении Дня работников автомобильного транспорта. И вот водители грузовых автомобилей – ветераны минувшей войны, выступили с предложением о создании памятника воинам-автомобилистам. Установить его решили на трассе Москва-Симферополь, у въезда в Запорожье.
Николаю Богдану, молодому специалисту, поручили разработать эскиз памятника. Первоначально предполагалось ограничиться автомобилем на постаменте. Но Николай начал доказывать, что необходимо создать монументальный памятник, и не автомобилю, а водителям, прошедшим дорогами войны. Достучался даже до Министерства автомобильного транспорта УССР. Вышел на замминистра, [он прошел войну, начинал водителем, окончил командиром автомобильного батальона]. Тот поддержал юношу, и Николай за ночь разработал эскиз будущего памятника с барельефом на стеле, увенчанной шоферской эмблемой; позже – макет памятника. Проект признали удачным и к октябрю 1976 года воплотили в жизнь.
Династия
Единственное, о чем сожалеет подполковник милиции Николай Богдан, так о том, что не прорисовал четко профиль военного водителя на барельефе. В тот момент это был просто собирательный образ, олицетворявший всех воинов-автомобилистов. А ведь мог бы увековечить портрет своего деда Григория Семеновича Кравцова – военного водителя, погибшего в 1943 году.
Бабушка рассказывала Николаю, что дед служил в органах внутренних дел, а в середине 30-х годов, когда на смену лошадям в милицию стали поступать автомобили, его послали на шоферские курсы в Харьков. После годичной учебы успешно сдал на «права» и вернулся на запорожскую землю. Но понадобился водитель в райком партии, и деда направили туда, а потом началась война…
Когда Николай подрос, решил пойти по стопам деда: окончил автомобильный техникум, работал в ГАИ. Но не зря в известной песне есть слова о службе, опасной и трудной.
В тот злополучный апрельский день 1983 года Николай патрулировал по городу и остановился перед «зеброй» пропустить пешеходов. На его беду, водитель следовавшего сзади троллейбуса отвлеклась и со всего маху въехала в задний бампер. В итоге – сотрясение мозга, травма шейного позвонка, долгая реабилитация. После работал в 30-километровой зоне при ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы, что здоровья тоже не прибавило. В итоге – инвалидность и преждевременный уход на пенсию, хотя по возрасту мог бы еще работать.
“Работники ГАИ всегда на виду и, работая на линии, инспектор ведь не пряники раздает. Но в каждом конкретном случае нужен индивидуальный подход, – считает ветеран. – Можно и предупреждением ограничиться, а уж если протокол составлен, то водитель должен прочувствовать свою вину и расставаться с инспектором без озлобленности, а пусть с виноватой, но улыбкой. Частые жалобы на работника ГАИ – первый сигнал: на своем ли месте этот сотрудник?”
Раньше даже фотографии злостных нарушителей на стендах «ГАИ информирует» помещали: действовало. По мнению Николая Николаевича, сейчас Госавтоинспекция оказалась в непростой ситуации – еще лет десять назад народ был более законопослушным, труднее стало работать пришедшим на смену, поскольку процветает правовой нигилизм. Но вернемся к монументу.
Памятный знак
или памятник?
Задумывался памятник полностью из гранита: потратившись при создании, легче было бы содержать его в достойном виде. Но начальник управления грузового автотранспорта Леонид Сидоренко не разрешил это сделать: согласно действовавшим тогда правилам, необходимость строительства любого объекта сметной стоимостью более пяти тысяч рублей необходимо было защитить и утвердить в Совмине УССР, что могло затянуться на долгие годы.
Так и остался монумент в категории памятных знаков, а потому в списке памятников его нет, и сейчас даже находятся горячие головы, предлагающие монумент снести как рудимент прошлого и символ коммунистической эпохи.

Виктор АРМЯНОВСКИЙ

Николай Николаевич Богдан, подполковник милиции в отставке. Родился в 1951 году. Окончил Днепропетровский автотранспортный техникум. С 1971 по 1973 годы служил в Советской Армии, затем определился в Запорожское областное управление грузового автотранспорта на должность инженера-конструктора.
В органах внутренних дел с 1980 года, инспектор дорожно-патрульной службы ГАИ. Пройдя хорошую школу, в 1985 году был аттестован на первое офицерское звание – младший лейтенант. Начинал в ГАИ Жовтневого района инспектором, затем работал дознавателем горГАИ, служил в батальоне ДПС.
В 1999 году перешел на работу в Днепропетровский институт внутренних дел, начальником курса. Через полгода по состоянию здоровья вынужден был уйти в отставку.