Солдат Люба
В сборнике документов «Запорожская областьв Великой Отечественной войне 1941-1945 г.г.»
на стр.185 есть несколько строк о том,
что произошло в поселке М.Горького
в марте 1943 года:
“Члены организации убили четырех немецких солдат и калмыков-добровольцев...”
Тогда в поселке люди потихоньку говорили,
что это сделал советский офицер, отставший от своей части.
Его звали Валентин.
У нашей мамы
[ныне покойной] разговоры об этих событиях вызывали
боль и страх.
Я же рассказываю так, как это врезалось
в память пятилетней девочки.
О маме, немцах и наших
Рядом с нами жили две еврейские семьи. У них, по тем временам, был большой дом. Когда началась война, отцы семейств ушли на фронт, часть семейства эвакуировалась, остальных немцы расстреляли. В пустовавшем доме фашисты, полицаи и калмыки проводили вечера. Очень редко, но и нам, детям, перепадали конфетки или бутерброды.
Уборные нашего и соседского двора были рядом и хорошо просматривались из нашей хибарки. Однажды утром, выйдя из дома, наша мама увидела соседскую уборную перекинутой, а из ямы торчали несколько пар ног в сапогах. Испугавшись, мама выбежала на улицу. Недалеко от нас жил дедушка Андрей, который помогал многим, хотя работал у немцев [видно, так надо было]. Дед Андрей запрягал лошадь. Выслушав маму, он дал ей мудрый совет:
– Завесь окна, в коридоре поставь горшок, дети должны оставаться в постели [нас было трое], ни в коем случае не давай им выглядывать в окно: немцы все прочтут в их глазах. А на вопрос, почему выходила на улицу, ответишь, что ходила одолжить огня [тогда мы все так жили].
Этот совет спас маму от расстрела.
Вскоре появились немцы с собаками. Март. Земля покрыта инеем. Явно видно, что к уборной никто не ходил. Собаки след брали только на улицу. Маму забрали, она отвечала, что ничего не видела, ничего не знает, и ее отпустили.
В октябре 1943 года наши войска освободили город. У мамы начались проблемы. Наших возмутило, что немцы ее не расстреляли. Ее обвинили в предательстве и присудили к расстрелу. Вел ее к месту расстрела вниз по улице Круговой, к пруду, пожилой солдат. Мама горько плакала [трое малолетних детей, папа – железнодорожник, на передовой, неизвестно, жив ли]. Солдат расспросил, в чем ее вина. Выслушав, сказал: “Я выстрелю сверху рва, ты оставайся на дне. Сиди там, пока не уйдет наша часть”, – и показал, где находилась его часть. Ночью мама переползла к кумовьям, которые жили на Зеленом Яру.
Мне даже страшно вспоминать, как мы жили без мамы те 10-15 дней, как кормила нас с братиком одиннадцатилетняя сестричка, пока мама не вернулась.
После войны маму много раз вызывали в КГБ. Каждый раз она плакала в саду и повторяла: “Я никого не видела и никого не предавала”. С этим она жила всю жизнь. К сожалению, были и такие люди, которые, отсидев за воровство, после войны присвоили себе статус участника группы «Ревком». Я не буду их называть, зачем травмировать их близких?
О лагере военнопленных
Лагерь находился в бараках [теперь это территория «Мотор Сичи»]. Там было много военнопленных. И взрослые, и дети, проходя мимо лагеря, старались бросать им хлеб, печеную картошку и другие продукты. Их вывозили часто [трупы], прямо на улицу №29, была такая возле железной дороги, и сбрасывали в овраги.
Я не знаю, как большому количеству пленных в одну из ночей удалось бежать. Скорее всего, во многих дворах они скрывались. У нас тоже прятались четыре или пять человек. Это было очень опасно. Целый день они были у нас. Мама им постирала одежду, отдала, что смогла, папино, и на следующую ночь они ушли.
Хорошо помню, как освобождали Запорожье. Бомбили поселок, наверное, потому что немцы располагались в Уральских казармах, рядом был авиазавод. И вот пошли наши танки и пехота по улице Мопра [теперь Иванова]. Все, кто мог, выбежали на улицу. На перекрестке улицы Войкова стояла очень симпатичная блондинка, глухонемая девушка, и раздавала солдатам блины [где они взяли муку?]. В тарелке у нее была целая гора блинов.
На перекрестке улицы Филатова дедушка Богма раздавал кусочки мыла и самокрутки. Мы, дети, бежали за солдатами до самых Уральских казарм.
О платье из тряпок
Сразу же какая-то часть расположилась в руинах двухэтажных домов. Во время войны они все были разрушены. Сейчас остался только один из них, двух-этажное здание напротив «Прогресса» по улице Иванова. Многих солдат расквартировали на поселке. Это были мосто- строители. У нас спали покотом всего одну ночь восемь человек. Ребята были все молодые, много шутили. В этот день им выдали байковые белые портянки. Один из них, Ванечка, жестоко пошутил: “Зачем они мне. Если вам завтра повезет, то мне, наверное, нет”, – и отдал портянки маме. Мама отказывалась, но он сказал: “Если пригодятся, приду и заберу”. К сожалению, при обстреле ему оторвало ногу. Его потом поместили в госпиталь в районе улицы Грязнова. Там до и после войны была железнодорожная больница. Сейчас там девятиэтажки железнодорожников. Пока он был в госпитале, мы его навещали. Из тех портянок, выкрасив их в зеленый цвет и скомбинировав, мама сшила мне платье, в котором я пошла в первый класс в 1945 году.
Я помню многие эпизоды войны, и немцев, и румынов, и то, как жил поселок в те годы. Видно, раны войны очень глубокие. Вокруг нашей хибарки были воронки от семи снарядов, у нас во дворе был окоп, мы в нем скрывались. А хибарка наша уцелела.
Сразу же после освобождения Запорожья в одной из комнатушек расположился штаб – командир полка и замполит. Мы, дети, разбирались и в родах войск, и в званиях. Мне нравилось наблюдать за тем, кто к ним приходил. Они меня называли «солдат Люба». Если отсут- ствовали, просили доложить по форме, кто к ним приходил. И им, и мне нравилась эта игра. Уходя, они меня «наградили за службу» несколькими белыми листами бумаги и красным и химическим карандашами. Видно, это была их тоска по собственным детям.
Квартировали у нас и организаторы 402-го авторемзавода. Но это был уже 45-й год.
Могла бы еще много рассказать. Хотела бы попросить всех рассказывать о войне то, что видели, не осуждая и не копаясь в причинах поступков. Война – жестокая вещь. И никто не знает, как бы он себя вел, окажись в той ситуации. Истина одна, а правда у каждого своя.
С глубоким уважением,
Любовь Павловна
